Как эта ночь подступила ко мне незамеченной,
вытеснив разом безветрие знойного вечера,
руша пространства в отчаянье и черноту.
Были и прежде бессонные, были солёные,
с острой осокой, изранившей пыльные голени,
с винной оскоминой,
с привкусом крови во рту, —

но не такие.

Вот смазанный маслом прогорклым
медный Антарес,
а вот мой Арктур дальнозоркий,
насторожённый, как взгляд
из-под забрала, — и оба дрожат чуть заметно,
как иногда, не решаясь признаться в запретном,
губы дрожат.

Крохотный город взрывается криком цикад
(что-то ломается в зарослях, что-то сгорает).
Как ты не можешь увидеть, что мне не хватает
только руки твоей?
Сумрак меня обнимает,
тянутся ветви навстречу, приветственно волны кивают,
издалека корабельные плещут огни;
ты же не здесь, затемнённый зияющей брешью,
весь — недоступность, отсутствие и неизбежность,
вот моя жизнь, распластавшись ничком на прибрежье,
мокрый глотает песок, — и хотя бы на это взгляни.

Нечем лицо утереть, невозможно укрыться от грузной
складчатой ночи, от пальцев и пят заскорузлых,
тяжко меня подминающих, пахнущих глиной,
бредом кроватей, пустующих наполовину,
кислой горячкой залитого потом белья;
всем, что болит, иссыхает — но только упорней
ищет надежды, пуская незримые корни
в недра природы (не так ли сегодня и я?..)

Ближе к восходу, едва просветлеет земля,
боль притупится. Останутся шёпот придавленный,
белый проулок с его затворёнными ставнями,
свежесть лимонная, слёзная.
(Как я хочу
дать тебе выпить из губ моих этого воздуха!.. —
Сколько безумств у материи, сколько причуд
у одиночества!..)

Из увлажнившейся зелени
тысячи взоров следят за моим поражением;
после — роса на ступнях, да ещё в утешение
ветра порыв,
как печальный хлопок по плечу.
.
.