.

.

Так оно и приходит – как музыки лепет нечёткий
из-за призрачной перегородки,
как прибой студенистый, вздыхающий ночью за дверью,
или цокот шагов в пустоте предвечерья,
под открытым окном,
занавешенным заревом винным,
истекающим мёдом шмелиным;

так и льётся – как зов, проносящийся мягко и гулко
по бугристому руслу проулка,
ударяясь о ставни, мелькая белёсой тряпицей
на фалангах антенн и щитках черепицы,
огибая углы,
задевая фестоны бегоний,
оседая пыльцой на бетоне;

так и длится оно –
наваждение дрёмного зноя,
отдалённое, но
сердцевинное и нутряное,

мир за плёнкой чутья,
неохваченный, внешний,
весь не мой и не я,
небывалый, нигдешний,

отзвук жизни иной,
полноты невозможной,
неразлучной со мной,
междуглазной, подкожной;

он течёт, золотясь,
как песок из прорехи,
вызывает на связь, –
и помехи, помехи
суетятся в эфире стрекочущей стаей,
и невольная ревность, опасливый слух напрягая,
приникает к проёмам, считает с порывистой болью
голоса за стеной или посвисты ветра на кровле, –

точно всё дорогое, что делает смертных живыми,
обусловлено ими.