.

.

С края обжитой земли, где желтеют щербатые блоки
утлых чумных городов, сквозь обрывки сырой поволоки,
плотно завесившей даль, за которой навряд ли
видно меня – разве только мой абрис невнятный,
смазанный росчерк, размытый прерывистый след,
выцветший мой силуэт, –

вот что я вижу: простор, полосуемый натиском бриза,
голод разъятых вещей – и телесную, душную близость
всех и всего. Разъярившийся в долгом разбеге,
свежестью злой на мои воспалённые веки
плещет прибой – но тоски, не дающей вздохнуть,
не утоляет ничуть.

Вижу комки вещества, истощённые медленной жаждой,
тёмный скитальческий путь – но и родину, спящую в каждой
горстке песка. И другую, с покинутым домом,
ждущую где-то за шатким морским окоёмом;
да, и последнюю: выси в туманном дыму,
недостижимость саму.

Бьются, дробятся, бликуют отчизны мои и чужбины,
льются одна сквозь другую – и что их сведёт воедино,
если не зов, отмыкающий в бездне словесной
большую бездну, не оклик любви неизвестной:
этой ничьей, как изгнанница в дикой стране,
ищущей крова во мне.

.
.